четверг, 5 марта 2015 г.

зачем куда-то подниматься

Когда ехала из Минска в Штутгарт, невозможно было его не увидеть: он высился над городом, как будто был сам по себе, от города отдельно.

Что это, подумала, надо разузнать. И тут же – в автобусе Ecolines – в Интернете прочитала, что в Ульме находится самый высокий собор в мире.

Через два дня, со случайной оказией специально поехала из Штутгарта в Ульм – смотреть собор.

Но не сразу решилась к нему идти.

Сначала пила кофе в кафе на соборной площади, проникаясь отсутствием возможности сфотографировать Ulmer Münster в полный рост (в объектив он никак не умещался).

Потом всё-таки пошла к нему. Прошла под дождём через площадь и зашла внутрь.



Сразу справа была касса-магазинчик.

Храм открыт для свободного посещения, как все виденные мной в Германии, за исключением дрезденской Фрауэнкирхе. А билеты в кассе продают – на восхождение. Слева в нартексе – маленькая дверка, за ней – узенькая винтовая лестница вверх.

Билет за 4 евро уже был у меня в руке, но я пораздумывала, стоит ли подниматься. Лестница была неуютная и не дублировалась. То есть по ней и поднимались, и спускались. А значит, периодически надо было прижиматься к стене, давать дорогу тем, кто 4 евро уже отгулял. А стена – каменная. А я – вымокшая, под дождь ведь попала...

И вообще было холодно. Почему-то я решила, что, если Шварцвальд граничит с Баварией, то там тепло, и даже не взяла с собой подходящей одежды. Была одета не по погоде: в туфлях на каблуках на босу ногу, в джинсах, в майке и в кольце от Maevsky Handmade Things, всё.



Ну, как бы правило золотое: лучшая возможность (особенно за неимением других) согреться – двигаться. Поэтому пошла. Представьте только – 160 метров вверх по ступенькам.




На самом деле ерунда)))

Ничуть было не тяжело.

Помню, в Каменецкой башне уже через 30 метров пришлось останавливаться и сил набираться. На чужой земле подниматься почему-то было легко.

Может, потому, что Каменецкая – сплошная, а собор в Ульме – кружевной, всё время в окошки что-то видно. Например, кафе, в котором я пила кофе. Оно уходило всё ниже и становилось всё меньше...

Я дошла до первой цели, до этажа, где можно было сойти с лестницы в храм и передохнуть. И решила, что выше не пойду. Никто ведь не будет проверять и спрашивать (тогда никто вообще в мире не знал, где я; ну, честно...)

Прогулялась внутри башни. Заметила ещё одну лестницу. Перед входом в неё висела табличка на немецком и английском «Спускаться нельзя!» А по ней, хохоча, спускались немецкие дети. Это было ничуть не удивительно, даже закономерно. Удивительно, почему из всегда таких немецких детей вырастают смиренные немецкие взрослые.

Я ещё походила по периметру башни и смотрела, задрав голову, вверх.

Было время. Пошла выше.

На какой-то высоте оставила на память жетон из Минского метро.

Потом, уже почти под самым куполом сделала ещё одну передышку. Опять балкончик вокруг башенки и какое-то возвышающееся сооружение внутри, сплошь устланное молодыми испаноговорящими туристами. Поподслушивала: парень рассказывал девушке, как летал в космос. Девушка парня слушала, смотрела вверх и, наверное, видела там космос, а не серый, поросший тёмно-серебряным мхом потолок. Я подумала, что, может, пора уже вниз. Но всё равно пошла выше.

А на самой верхотуре не было вообще ничего особенного. Узенький, сантиметров в сорок, балкончик вокруг башни, на котором могли одновременно уместиться от силы человек десять. Там и было столько, один из которых – с фотоаппаратом. И долго что-то снимал. А я стояла и ждала, когда он пойдёт наконец по лестнице вниз и даст заодно и мне дорогу. Не интересовало, на каком языке разговаривает фотограф.

Ульм был внизу – краснокрыший, какой-то чужой, как человек, который меня сюда привёз. И я уже точно знала, зачем тратила силы, чтобы на такой высоте оказаться. Потому что согрелась... Несмотря даже на по-ноябрьски холодный августовский ветер.

А сейчас ещё один ответ прочитала случайно – в «Книге путешествий по империи» Андрея Битова.





























Это уже в храме, внутри


А это – снаружи



И хотя вовсе не для того строился минарет, чтобы на него вскарабкивался Карамышев, а для того, чтобы он высился и внушал правоверным и чтобы взбирался на него лишь один человек – муэдзин, хотя, возможно, никому и не разрешалось восходить сюда со святотатственно-экскурсионными целями, но точное решение никогда не будет однозначным, и утерянные символы сохранят для праздничных глаз гармонию форм, а утраченное предназначение найдет себе применение попроще: как соборная мечеть является удобным помещением для горторга, как дамасская сталь будет прекрасно рубить капусту, как в Библии вместо слова Божьего будут находить поэзию, а в поэзии – гражданственность, а в любви – удовлетворение потребности, – и все это суть грани жизненности и вечности истинного и прекрасного, приспособленных к выживанию в забытьи и неузнавании, к уживанию с невежеством… так и минарет этот – прекрасно был приспособлен для взбирания на него хотя бы того же Карамышева, хотя строители были и далеки от такой цели.